НовостиТексты
Разные рассказики - pobasenki Рассказики

pobasenki — Разные рассказики

Жил да был мужичок Еремей Пузолапов. Ни к чему не годный мужичонка: - пойдет в лес по дрова, как есть сам на себя дерево свалит, потом неделю кряхтит да охает; коли по грибы пойдет, одних мухоморов поганых домой волочит - хорошо ежели кто взгляд на корзинку кинет - "Опять, - скажет, - Ерёма ты отравы понабрал!"; сеять почнёт - одни лопухи растут. Куды ни кинь - везде Пузолопав ни к селу, ни к городу.
Вдруг пропал Пузолапов - день не появляется, другой... Бабы-то уж гуторить начали - "Не пропал ли вовсе Ерёмушко наш?" Проходит этак дней уж с несколько... Объявляется вдруг Пузолапов. И всё-то при нём: и пинжак с карманами, и штаны, и в штиблетах - как есть Гоголем по селу ходит. И деньжищ у Еремея несчитано. Приехали к Еремею строители, заместо избёнки кривобокой домину в три ентажа отгрохали. Лифт из города привезли - "Нехочу, - говорит Пузолапов-то, - пёхом на ентажи подымацца! Хочу штобы везло меня електричеством!"
Сельчане-то и давай допытывацца, - "Как тебе, Еремей свет батькович, свезло-то этак?" - не сказывал Еремей, покудова от свахи местной, старухи Марфы, не взяли настою поганого - самогонки на козьих орехах. Подпоили сельчане Пузолапова, а тот и выдал тайну-секретную. "Ездил, - говорит Еремей, - я в город дальний, аж в саму столицу. И видал я тама, храждане, президента нашинского! А потом и патрет купил! А у каво, храждане, на стене патрет евонный висит, прёт тому несказанно!"
Никитич, Евгений Никитович Балабанов, после того, как ушел на пенсию, выпивать совсем перестал. Хотя любил это дело и бывало не просыхал по нескольку дней. А вот тут, когда и никуда торопиться не надо, и выпивать можно спокойно, а не манит его. И такое его от этого расстройство взяло, что хоть в омут сигай. Стал Никитич еще замечать то, на что раньше и внимания бы в жисть не обратил: вот из трамвая, когда он кошелёк дома позабыл, его кондукторша выставила. Ладно бы просто, а так еще перед людями опозорила, - жуликом и депутатом обозвала. Мол ты чо, депутат, без билета ездиешь? И куда не пойдёт Никитич - везде так. То ли дело раньше - выпил, и солнышко ярче, и люди кругом милые.
А вот сегодня в Собесе, совсем Евгения Никитича обругали, когда он в ихних бумагах, в коих сам чёрт ногу сломит, разобраться не смог, так ему и сказали - "Не можешь разбираться, так лучче бы помер, хрыч старый, а теперь кормить тебя государевым людям".
Пошел Никитич домой как оплёванный. Приходит, а в почтовых ящиках полным-полно бумаг насовано. "Ну, етить твою мать, снова выборы каки-нито!" - подумал Никитич. И впервые в жизни взял домой бумажек этих. Почитал-почитал пенсионер обещаний, и решил хоть раз живьём поглядеть на тех, кто во власть рвётся. Нашел на бумажке адрес и пошёл к этому, ядрёна вошь, кандидату.
Пришел. Встретили Никитича ласково. Молодые все девчонки и парни по конторе ихней, - как бишь его? - офису, крутятся. Кофею предложили. А к самому, к кандидату то есть, не пускают. Стал тогда Евгений Матвеевич этим девчонкам на жизнь свою жаловаться. Смотрит - погрустнели они все, стакашик свой пластмассовый с кофеем отобрали, и говорят, - "Иди-ка ты, дед отсюдова подобру-поздорову! У нас и без тебя делов навалом! А ежели мы с тобой дед, да с каждым разбираться станем, когда ж нам о главном думать?".
Пришел Никитич домой, собрал бумаги эти выборные, уж выкинуть хотел - а смотрит, а бумага-то с одной стороны с фотографиями да с обещаниями, а с другой-то! - с другой стороны чистая! Белая, гладкая.
И стал Никитич на каждого, кто его чем обидел, картинку рисовать. Благо бумаги полно - "Хуть какая ни на есть, а польза от выборов!" - подумал Никитич.
Вспомнил про кондукторшу - рисует кикимору; вспомнил про Собес - рисует выводок драконов. Да все такие поганые на вид, аж самому противно стало. Нарисовал. Успокоился малость.
Выходит на другой день, навстречу ему соседка, довольнёханькая, какой он уж её давно не видал. Угрюмая ходила Татьяна Васильевна, да и как сам Никитыч, и все другие. А тут прям не узнать - чуть не светится.
"Откуда ты такая довольная, Татьяна?" - спрашивает у соседки, - "Ты, понимаешь, Женечка, - это она Никитычу, которого никогда так отродясь не называла, - ходила я в Собес с утра. Так ты знаешь, встретили, усадили, все как есть бумаги сами заполнили, ни за какими другими не погнали, а я паспорт дома позабыла, так они говорят, - да и не надо нам! Мы вас и так знаем!". Удивился Никитыч. Попрощался с соседкой и поехал в Большой гастроном, хоть и далеко, а всё там подешевле продукты. Сел в трамвай, а там та самая кондукторша, что его не так давно выставила. А тут она прямо вся цветёт - здоровается с каждым, не орёт, не ругается, остановки объявлять стала.
И понял тут Никитыч, что всё, что он не нарисует, прямо так и меняется.
Выскочил из трамвая на первой остановке и рванул домой. Дома сразу за карандаши и к бумаге. Рисует двор свой, как есть весь, аж с газонами машинами заставленный. Выглянул в окно - а там люди приехали, машины со двора уводят, газоны подравнивают, на площадке детской вместо машин качели и карусели ставить стали. Прямо как раньше, как в детстве было.
И решил тогда Никитич нарисовать депутатов с президентом. Рисует, а они как были в телевизоре, так и торчат. Как врали раньше, так и врут. Дошло тогда до Евгения Никитича, чтобы рисунок сработал, надо ему вживую увидать. А как их увидишь, если даже до кандидата в депутаты и то не пустили.
В закопченном до черноты котелке кипела болотная вода. Баба Яга, окончив резать мухоморы, кряхтя вышла на крыльцо, наловить комаров. Вытянув высохшие руки, Яга стала ждать когда побольше комарья усядутся на коричневую, потемневшую ладошку. Насчитав около десятка усевшихся кровососов, бабушка схлопнула ладонь и поспешила к вовсю булькавшей в котелке жиже. Смахнув комаров в варево, бабушка принюхалась, сплюнула и вывалила туда мухоморы. Жуткий аромат варева пополз изо всех щелей избушки. Дав покипеть, Яга добавила сушеную волчью ягоду. Сняв котелок с плиты, баба Яга, поставила на окно остужаться.
- ну, вот и готово вареньице! - прошамкала бабушка. Взявши остывший котелок, Яга по покосившейся лесенке спустилась в подвал:
- цып-цып-цып! Ну, идите маленькие, я вам кушать принесла!

Пять трехглавых, ещё совсем махоньких дракончиков, вереща уткнулись в котелок. Бабушка погладила каждого по головке:
- ну и за што этот Иван-царевич вас мамки-то лишил? Бедолаги! - охала бабушка
Максим не мог налюбоваться на свое цветущее деревце: цветы, огромные как розы, трепетные как подснежники и ласковые как руки любимой. Аромат этих цветов вызывал смутные ассоциации с чувственным поцелуем, он влёк к себе, манил и дарил надежды.
Максим вспоминал как обнаружил у себя на чердаке чудом проросшее, но уже засыхающее, с двумя жалкими, скрюченными листьями растеньице. Он тогда, повинуясь, нахлынувшей откуда-то из-под низа живота, жалости, выкопал руками это жалкое, скрюченное подобие растения, принес домой и поставил в банку; как оно через день вытянуло листики. Вытянувшиеся листья, стоило Максиму войти в комнату, поворачивались и как бы тянулись к нему. Потом память подсунула Максиму скрученные в трубочку и совсем почерневшие листочки, когда он на три дня остался у Риты. Он вспоминал как проклинал свою отлучку и от его стенаний листья прямо на глазах зеленели и распрямлялись. Он приник лицом к этому деревцу, уже не скрюченному, распрямившемуся и набирающему силу.

Каждый день Максим с работы мчался домой, чтобы поскорее полить и погладить своё дерево. Через месяц дерево было пересажено в котелок, а потом и в специально купленную фаянсовую бочку. Обнимая и прижимаясь к деревцу, Максим слышал как оно как бы шепчет слова любви и признательности. Никогда он не слышал таких нежных и прочувственных слов и интонаций. Взяв на службе бессрочный, неоплачиваемый отпуск Максим стал оставаться со своим деревом каждый день. Он обнимал и ласкал Дерево, прижимался губами к каждому листочку и вот теперь дерево подарило ему Цветы.
Максим любовался цветами и сожалел только лишь о том, что когда-нибудь цветы опадут. Но тут же в мечтах он представлял какими изумительными по красоте и аромату, чудесными на вкус окажутся плоды с его Дерева.
Максим сидел обнимая своё Дерево и мечтал. Дерево росло и крепло, впитывая любовь и силы Максима.

Так его и нашли, вместе с засохшим деревом. Никто не обратил внимания на руки покойника, где вместо ногтей были черные увядшие листья.
Так случилось, что мы переехали в другой город. Младшему сынишке нужно было срочно менять климат. Почему он, как и его брат, да и мы с женой, выросшие в этих местах считали их своей родиной, а он не мог тут жить, я не знаю. Жена шутила, говоря сыну, - "Ты не наш, нам тебя подменили в роддоме!" Сын плакал, а мне приходилось долго-долго объяснять, что мама так шутит. Нет, вообще-то я даже не знаю кто отец моего младшего сына. Жена, моя любимая и бесценная жена, родила его когда я слишком два года лечился от запоя. Отца своего старшего я знаю очень хорошо: это же наш, с моей любимой Наташкой, ну, женой моей, учитель по физике. Да-да! Школьный учитель. Я вообще Наташку свою люблю с третьего класса, когда она совсем худенькой, какой-то даже потерянной, была за руку введена в наш класс завучем. Её тогда посадили ко мне за парту и с тех пор я её очень-очень люблю. Наташа же не обращала на меня никакого внимания. Она всегда была и сейчас очень красива. В десятом классе Наташа родила и ушла из школы. Я не видел её семь лет. Окончил университет, уехал на Дальний Восток и жил там два года. Всё время надеясь забыть Наташу. Нет! Наташа была была всё это время где-то рядом. Рядом, но в стороне. Она, как и раньше, не видела меня. Не догадывалась о моей бесконечной любви к ней. Я не смог выносить разлуку и вернулся в родной город. Наташа жила там же. Она была замужем. Нет, совсем не за учителем физики. С учителем, бывшим уже женатым, когда Наташа родила в школе, он всё-таки ушел из первой семьи и женился на Наташе. Долго они не прожили. Учитель остался и без Наташи, и без семьи. Её второй муж был совсем мне незнаком. Я запил. Как я пил - я не помню. Своим пьянством свёл в могилу мать. Она не выдержала моих ежедневных запоев и когда я начал продавать вещи из родительского дома, мама ушла. Отец, уж не знаю как - я тогда ничего, совсем ничего не понимал, но умудрился сдать меня в больницу душевнобольных. Мой отец святой человек, только он понял, что у меня не алкоголизм, не запои, а боль, адская боль в душе. Рак души. К клинике, как я говорил, я пробыл чуть больше двух лет,. Вы думаете меня вылечили? Нет! Это опять сделал мой отец. Он привел Ангела. Это была Наташа. Мой отец сходил к Наташе и рассказал, что я её люблю всю свою жизнь. Наташа пришла ко мне в клинику. Я не могу даже представить, что и как может увидеть нормальный человек, первый раз оказавшийся в сумасшедшем доме. Но Наташа была там и говорила со мной. С каждым её словом у меня из души уходила мерзость. Когда же Наташа сказала, что оба её мужа были хоть в чем-то немногом похожи на меня и только поэтому она выходила за них, ожидая и надеясь, что я появлюсь... А я всё не шел и не шел.
И вот теперь Наташа моя жена. И каждый день рождения её или наших, да, конечно, наших детей это и мой день рождения.
Николай Трофимович, сантехник и, по совместительству электрик, после работы валялся на диване. На доносившийся стук и царапанье за окном Николай Трофимович не обращал никакого внимания. Во-первых, жил он на пятом этаже, и, во-вторых, белая горячка последний раз была полгода назад, а полностью изученный курс галоперидола устранил всех зеленых человечков и оранжевых пингвинов, некогда толпами шатавшихся по квартире. Даже настоящий дракончик вылупившийся из квадратного яйца, подаренного ему племянником, вернувшимся из какой-то никому неизвестной Африканской страны, был выдворен из квартиры психиатрической бригадой, вызванной соседями еще месяца четыре назад. Первый месяц, после того, как визжащего пятиглавого дракона выкинули за окно работники психдиспансера, приехавшие на скорой помощи, Николай Степанович даже жалел выкинутого малыша, хоть тот и жрал втрое больше самого Никаля Степановича. Но была весна и, поразмыслив, Николай Степанович решил, что за лето поди дракоша привыкнет к нашей погоде и успеет подготовится к осени, а может и к зиме. Работники диспасера были вообще-то поражены такой овеществленной галлюцинацией Николая Степановича и его несколько раз таскали в клинику, где врачи допытывались не обучился ли он гипнозу - иной возможности поверить в рассказы своих санитаров как они выталкивали из окна Николая Степановича зелёную кошку с крыльями ни один, включая приезжавшего профессора из самой столицы, из больницы им. Кащенко, не могли. За рассказы Николая Степановича, что дракон был им лично высижен из подаренного яйца, ему прописали дополнительный курс галоперидола. После этого курса даже сам Николай Степанович стал сомневаться, - а был ли этот дракон на самом деле?

Всё лето Николай Степанович практически не интересовался никакими городскими новостями и сплетнями - тому способствовали проведенные недели в клинике и, главное, полный курс съеденных им за это время лекарств. Поэтому Николай Степанович не знал, что с весны в городе стали пропадать люди. Не знал он и того, что переносилось только в сплетнях, потому как милиция запретила в газетах и в телевизоре с радио упоминать, что все пропавшие были женского пола в возрасте от 17 до 22 лет. Ни одной жертвы не было обнаружено, а все жительницы города, дрожа от тщательно скрываемого от окружающих желания встретить настоящего сексуального маньяка, ожидали своей очереди.

И буквально только вот сегодня, перепутав выключатель от паяльника с телевизором, Николай Степанович случайно его включил на криминальных новостях и оттуда узнал о кошмарной напасти, свалившейся на город.

Однако стук и скрежет за окном надоели и Николай Степанович, раздвинув зановески, уставился прямо в две зеленые морды жалобно смотрящие на него из-за окна. В мордах было что-то очень знакомое.
- Ёп! - заорал Николай Степанович, распахивая оконные створки, - Где тебя, суку, носило? - из-за двух голов повысывались остальные и все десять пар глаз глянули на Николая Степановича:
- Shhh Dzzamh!; - прорычал дракоша
- Замёрз, сволочь? - понял Николай Степанович, он научился понимать дракошкин язык еще когда молотком разбивал то квадратное яйцо, а затем кормя и воспитывая дракошку.
- Iz Havt Issuhn! - подтвердил дракоша, влезая в квартиру.
Николай Степанович научился понимать дракончика, а тот понимал буквально всё, о чем с ним болтал его кормилец и воспитатель.

За лето дракон окреп и вырос, теперь он занимал почти треть комнаты и уже не мог как раньше порхать с дивана на телевизор. Да и крылья даже растопорщить дракоше было негде.
- это ты, гад, девок воровал?
- Eh ukr!
- а нахрена?
- Uz vurchad brawet qwad zhishna!
- Чево? Ты мне жену подбирал?
- Yes!
- Ты подумал, жывотное, зачем мне жена?
- Ona blad budett gotovit zhrat!
- ой, мать моя! А где они у тебя?
- v lesu zhdut tieba, papa! Budem prazdnovatt!

Николай Степанович лишился чувств...
Димка как и вчера, да и, наверное, все последние годы после школы, не хотел идти домой. Дома уже была мама: она вернулась из детского сада, где работала нянечкой. Дома Димка постоянно слышал жалобы мамы на то, что нет денег и что цены снова выросли. Когда появлялся дома отец, проводивший с мужиками всё время на какой-то халтуре, где-то за городом, дома были только постоянные крики отца и мамы, то друг на друга, то на какую-то "проклятую перестройку", лишившую и маму и отца работы одного в НИИ, а другую преподавания в закрывшемся техникуме. Сейчас Димка сидел во дворе, вполуха слушая истории Витька, собравшего вокруг себя всю дворовую пацанву. Этот Витёк уже не раз побывал в милиции и уже даже с "клёвыми братанами" отбирал у соседней школы у ребят мелочь.
Димка успел перехватить злющий взгляд, когда мама, проходя домой, косо посмотрела на Димкину компанию, хотя та и ничего не сказала, таща в обеих руках тяжеленные авоськи. Димка вспомнил как раньше мама, возвращаясь из своего техникума, так смешно рассказывала о своих студентах, как гордилась их успехами; как они вместе с мамой ожидали папу и вместе садились за стол обедать. Нет, никакого изобилия, как когда-то в ресторане, куда они ходили все вместе, дома не было. Но не было и той злой отрешенности, которая со временем появилась во взгляде сначала папы, а потом и мамы. И только после того, когда мама почти перестала смеяться, пока она искала хоть какую-то работу в их маленьком городке, когда дома стало тихо-тихо и даже песни телевизора вязли в этой тишине, Димка казалось ему почувствовал, что с пацанами, пропускавшими школу и, как они говорили, для смеху, поджигая газеты в почтовых ящиках, ему будет проще - у этих пацанов не было никаких проблем, они не хотели иметь собаку, им ничего, казалось, не было нужно. А то, что нужно, Витёк говорил надо просто отобрать.
- чо, опять твоя мамаша у кишкалды картохи натырила? - заржал Витёк, пихая локтем Димку.
- от них не убудет! - поддакнул Димка
- верно, братан! - похвалил громко заржавший Витёк
Димка сам не понял почему вдруг он поддакнул Витьку и тот, не признававший такую мелюзгу как Димка, вдруг к нему обратился. Но то, что Димку признал и назвал своим братаном Витёк подняло в Димке какую-то волну радости и гордости, что наконец-то и его признали своим.
- из картохи можно классный самогон делать! - продолжил Витька, - А пахан твой его потом выжрет! - и загоготал
Вслед за Витьком загоготали и все остальные вместе с Димкой.
Вдруг во двор забежала какая-то собачонка, с волочившейся за ней уже изрядно истрепанной то ли поводком, то ли верёвкой. Собачонка подбежала к лавке с сидевшей на ней с Димкой и Витьком компанией, и кто-то из пацанов схватил за волочившуюся верёвку. Дёрнутая за веревку собака завизжала.
- ого! А псина-то точно бешеная! - заявил Витёк, - надо её повесить!
- как повесить? - в ошеломлении спросил Димка
- как-как... каком вверх! За веревку! - с ухмылочкой пояснил Витёк, - Ну, братан, - снова обращаясь к Димке продолжил Витёк, - давай, помогай!
Витёк схватил за верёвку и поволок собаку к дереву. За Витьком к дереву рванули все пацаны с лавки. Собака, как-будто понимая, что её ждёт, перестала скулить и только умоляюще смотрела почему-то на Димку.
Витёк перекинул через толстую ветку веревку, а двое или трое парней постарше стали её тащить. Раздавшийся собачий визг перешел в хрип и собака, вдруг как-то изогнувшись, схватила зубами за верёвку.
- ух ты, сволочь! - завопил Витька и пнул собаку.
Собачка подлетев от пинка то ли перекусила верёвку, то ли та сама лопнула, но уже свободная собачонка не кинулась наутёк, а с рычанием вцепилась в Витька. Вся кодла вдруг замерла, глядя как крутится Витёк, пытаясь сбросить с себя взбесившуюся собаку. Когда кто-то из парней, выломав из скамейки поперечину, кинулся дубасить собаку. Перехватив, как бы вскользь брошенный на него молящий взгляд собаки, Димка вдруг как проснулся. Вопя что-то нечленораздельное, он накинулся на Витька и начал его пинать и молотить руками и ногами. Второй парень, с колом в руках, огрел Димку по голове. Удара, от которого сломался этот сосновый дрын от скамейки, Димка не почувствовал - ему было главное помочь собаке. Второй удар по голове погрузил Димку в темноту.
Очнувшись дома, первое, что увидел Димка была мама, сидевшая у него в ногах и гладившая лежащую на полу, грязную собаку. Димка почему-то был уверен, что теперь снова дома будет всё в порядке - ведь у них теперь была собака.
Пёс брёл, опустив голову. Со стороны могло показаться, что пёс шел по следу, что-то вынюхивая на дороге. Так и подумал мальчишка, прижав нос к стеклу проходившего поезда. Пёс повернул голову к поезду и их глаза встретились: усталые, полные слёз глаза пса, и блестящие, любопытные мальчишечьи.
К вокзалу пёс подошел когда уже поезд ушел и почти все приехавшие уже разбрелись по своим надобностям. Да и на вокзал пёс пришёл просто так: встречать было некого и незачем. Рыжий, здоровущий кот зашипел на бредущего пса и быстро вскочил на ближайший забор. Пёс подошел к забору, тщетно пытаясь найти хоть какую-нибудь щелочку. Забор сплошь закрывал свой двор от любого взгляда. Пёс поднял голову и оценивающе посмотрел на рыжего кота - "Нет, не из этого он дома", - подумал пёс и тявкнул, - "Ты ведь не оттуда?" - "Фшшссс!" - взъерошился рыжий, - "Еще чего! - понял пёс и додумал, - Ну, значит и тут не возьмут. Им злую собаку надо! А я? Что я? Вон и на кота-то рявкнуть не могу, жалко его, рыжего. Вон какой худющий! Такой же, как и я".
Пёс присел у забора, вспоминая как его, тогда еще молодого и задорного щенка затащили в тот двор и посадили на цепь. Нет, оно конечно, кормили. Раз-два в день. А потом, когда он отказывался облаивать любого проходящего мимо того дома, его стали бить. Сначала вроде несильно, а потом и палкой. Это когда Хозяин был во дворе, а мимо кто-нибудь удосуживался ненароком пройти. Хозяин тогда хватал палку и кидался на пса с криком, - "Ты, что, подлец, не видишь ходят тут всякие!" После того, как пёс и после побоев не начинал кидаться на каждого встречного-поперечного, его перестали кормить. И тогда, по ночам, изворачиваясь и вытягивая шею, пёс стал грызть веревку, которой был привязан к цепи, тянувшейся вдоль всего забора. Уже избавившись от ошейника, пёс затих в своей конуре, выбирая время, когда калитка со двора окажется открытой. Сегодня, наконец-то, он смог выскочить на улицу вслед за выводившим со двора машину хозяином. Даже камень, кинутый ему вслед, и больно ударивший по лапе, не остановил пса.
И вот теперь пёс сидел у забора, уныло опустив морду и закрыв глаза.

- Шарик! Так ты кота искал что-ли? - услышал пёс и почувствовал чью-то теплую руку у себя на голове. Пёс открыл глаза - перед ним стоял мальчишка, видимо приехавший на этом поезде.
- Дима! Ты чего к собаке пристал? Она, наверное, из этого вон дома! - сказала какая-то женщина.
- Нет-нет, мам! Он совсем один. Видно же! Шарик, пойдем с нами?
Пёс почувствовал, что ему с этим мальчишкой будет хорошо; даже страх того, что его снова посадят на цепь и будут заставлять лаять и кидаться на всех, не дал псу остаться сидеть на месте. И пёс, подняв голову, взглянул на рыжего кота, как бы спрашивая его совета.
Рыжий всё понял. Соскочив с забора, рыжий, местами в свалявшейся кусками шерсти, уселся рядом с псом и облизал его морду.
- Мама! Мама! Давай их обоих возьмём! - умоляющим голосом промолвил мальчик
- ну куда, Дима? Нам завтра вечером домой, в город...
- а домой нельзя? - начиная плакать, произнёс мальчишка
- Ну что с тобой делать? - вздохнула мама
Рыжий кот громко мурлыкнув, потёрся носом о туфель женщины.
- Ух ты! Всё ведь они понимают! - и мама мальчишки взяла кота на руки
- Шарик! Шарик! Пойдём!
И все четверо, пешком, только один рыжий, сидя на руках, отправились туда, где им всем будет хорошо.
Мальчишка сидел на камешке, поджав ноги, чтобы не прикасаться к воде и не разогнать купающиеся звёздочки.
Ранние звездочки только-только высыпали на небо, где еще оставались подкрашенные снизу розовым облачка. - "Одна, две, три" - мальчишка считал появлявшиеся на глади озера звездочки, - "Надо будет рассказать, как звездочки купаются" - подумал мальчишка.
- Ва-а-димка-а, д-о-омо-ой! - со двора дачи донёсся бабушкин голос
Мальчишка замер, чтобы не распугать отражения заёздочек в озёрной глади.
- Ва-а-ади-имка-а!
- иду, Ба, иду - про себя шептал Вадька
- да, иди! Иди уж! - и звездочки закачались от шлёпнувшейся в воду лягушки - Иди, Иди! - загалдели лягушки, - Завтра придёшь, мы тебя подождём!

Вадька тихонько поднялся и рванул к бабушке, где его перед сном ждала тарелка малины с ещё тёплым, но уже с оседающей пеной парным молоком.
- Сходитесь, господа! - раздался голос штабс-капитана Гротверга, отсчитавшего установленные пятьдесят шагов и отмечая место второго дуэлянта.

Подъесаул Горобчинский и поручик Зятев, поссорившиеся за партией в макао, встали каждый у своего места, отмеченного воткнутой шпагой.

- в очередной раз, судари, предлагаю вам помириться! - произнёс штабс-капитан Димитрий Апполинарьевич Гротверг, известный всему офицерскому собранию своими муторными поэтическими виршами и полным отказом от водки и шампанского, - господин подъесаул! Господин Горобчинский! Неужели так велики ваши претензии к господину поручику?
- не тяни, капитан! - заорал поручик Зятев, - этот мерзавец кинул в меня перчатки! Прямо в рожу! Обе!
- господин поручик! Что вы себе позволяете? - удивлённо произнёс Гротверг, - Что за слова? "рожа"!
- слышь, ты! Капитан! Давай командуй! - взъярился и подъесаул Горобчинский, - Я сейчас пристрелю вас обоих! Без дуэли!
- Господа! Господа! Пожалуйста! Спокойнее! Всего-то карты, господа! Ваш спор стоит ли ваших жизней, судари?
- капитан! Давай уже!
- Господа! Господа! Послушайте какие чудные строки у меня сложились о неразумности дуэ...

Грохот от выстрела из двух стволов прокатился над местом дуэли. Оба дуэлянта стояли как ни в чем не бывало. У обоих из пистолетных дул вился дымок. И только секундант-миротворец штабс-капитан Гротверг лежал на земле. С обеих сторон в его голове было по пулевой дырке.

- как?! И вы, господин Горобчинский? - вскричал Зятев
- и вы, поручик? - опуская пистолет удивленно произнёс Горобчинский
- да, надоел он! Пойдёмте, поручик, обмоем нашу победу!
Недалеко от большого города жил один старый, мудрый самурай. Однажды, когда он наблюдал за поединком на мечах своих учеников, к нему пришел молодой воин. Воин, видя жалкий бой учеников старого самурая, начал смеяться над ними, а потом вызвал на бой старого самурая. Самурай молча пил холодное сакэ и не отзывался на крики воина; воин начал оскорблять старого самурая и издеваться над его учениками. Ученики тихо смотрели на учителя, пока молодой незваный гость не убрался со двора.
Ученики спросили самурая:
- почему ты не наказал его?
- если бы я вступил в бой, сакэ успело бы согреться, а я не выношу тёплое сакэ! - ответил мудрый самурай
Приключилась у короля простуда. И такая она сильная, что у короля аж мозги с соплями вытекать начали. Слёзы, с воробьиное яйцо капают. Одна радость, что из-за кашля из замка месте с царицей и тёща королевская съехала. Но однако та простуда так мучила его величество, что он даже порадоваться отъезду родственников толком не может.
И ни один медик королевства помочь не в силах - что ни пропишут, всё бестолку. Ни примочки, ни клизма, ни даже настойка на шмелином помёте не помогают.
И заявился тут в королевство чародей. Колпак, бородища в пол, халат со звёздами - всё как положено. И говорит тот чародей королю:
- коль излечу тебя, ты мне девственницу свово королёвства в жены дашь!
Хосспади! Было б на что тратиться-то! - подумал король. И тут же согласился.
Дал чародей королю чарку чего-то там волшебного. Выпил король, чуть тут же на месте кони чуть не откинул. Однако проспавшись, хоть и с бодуна жуткого, но ни кашля, ни соплей и башка королевская почти не болит.
И так это лекарство понравилось королю, что решил он его еще хоть стакашик и чародея выманить. Выскочил король как был нагишом, в одной ночнушке, на улицу. Побегал босиком по лужам осенним, ан не берёт короля простуда снова! Велел тогда он слугам в ванную льда с погребу натаскать - завалился, зарылся в самый лёд-то. Лежит, терпит. Сколь мог вытерпел, вылез. Колотит его всего, а соплей как не было, так и нету. Вспомнило тогда его величество как отлынивал в детстве от уроков танцев и музыки придворной, велел принесть ему клею от мебельщика придворного. Истолок король клей и ну его нюхать. Нанюхался так, что аж глаза чуть не повылазили. Зато обратно сопли потекли, да и слеза прошибла. Тут-то его величество, как есть с зелёной мордой-то и велел к нему того самого чародея-лекаря привесть. Заявился вчерашний лекарь в опочивальню королевскую и говорит:
- вот как хошь ты, твоё величество, а давай мне награду обещанную!
То бишь, раскусил он, подлец, симуляцию королевскую.
Ну, дело за малым. Сыскать велел король девственницу в королевстве. Отрядил рыцарей по всем дворам с приказом любую девственницу вести тот час во дворец!
Заходят гонцы во дворы, а барышни там такие все пригожие, такие все раскрасавицы, что не сдюжил ни один рыцарь довесть девицу без изьяну до дворца. Выводили вроде как бы и девственницу, а ко двору уже и вести некого. Р-р-раз и уже не с девицей, с дамой дальше идти приходится.
Заявляются рыцари обратно во дворец:
- Так, - мол, - и так, Ваше Величество, а нету девушек-то!

Что делать королю? - ума никто не приложит. А слово королевское держать надо. Коли обещал, так обещал. Да и опохмелиться королю охота той настоечкой, чародейской. И генерал один, что уж, все думали и ум-то потерял, вдруг да и говорит:
- Ваше королевское величество, а называл ли дохтур ентот возраст девственницы?
- Ты к чему ведешь, генерал? - вопрошает его величество
- Дык у меня сестра, Ваше величество, еще в малом возрасте в монашки была отдана. Точно она девственница! Только ей уж восьмой десяток, да и страшна шибко...
- а пойдет она за лекаря-то?
- да она, ваше величество, за кого хошь пойдёт! Уж лет шейсят об том мечтает!

Так вот и отдали девицу за лекаря. Король от радости и об опохмелке забыл. А сестре генеральской может счастье составили. Но об том нам неизвестно.
Заяц рос на глазах. Он становился больше и больше. Когда он вымахал до медведя, его уши торчали на голове как маленькие рожки.
Зверьё со страхом смотрело на вылупившееся чудище.
- что, сволочи, забздели? - проревело чудовище

Молчание было ответом. Лесное зверьё дрожа попряталось за деревьями и монстр, в котором что-то угадывалось заячье, уселся один на поляне:
- таак! А, ну, бандерлоги, кто не бздит, подходи! Сделаю своим представителем!

Первой, трясясь от страха, на корячках к монстру подползла лиса:
- повелитель, хочешь я тебе принесу курочку?
- ду-у-ура-а! - заорал монстр, - давай мне капусты! Принесёшь - сделаю тебя губернатором леса!

Лиса, вжавшись в землю, мелко закивала головой и отползла в кусты. В кустах она ощерилась и зашипела на жавшихся к своим норам зайцев:
- слышали, гавнюки? Я теперь тут хозяйка! Тащите сюда капусты сколько сможете!

Бывшая монстровая родня рассосалась с полянки и рванула за капустой.

Вторым, к восседавшему посередь поляны чудищу, приседая и кланяясь подошел бывший хозяин леса, медведь:
- повелитель! Не рви меня, может велишь принесть тебе тушу мяска? Я вчера корову задрал!
- что же вы все тупые-то такие? - завизжал монстр, - сказано вам, капусты я желаю! ка-пу-с-ты! КА-ПУ-УС-ТЫ-Ы-Ы!

Тут же подскочила лиса, караулившая отправленных за капустой зайцев:
- не гневайся на него, повелитель!
- а ты кто такая? - снова завопило чудище на лису, - кто тебя ко мне пустил???
- батюшка! Отец родной! Это же я, лиса! Твой губернатор леса! Ты же меня сам назначил!
- сам назначил, сам и сыму! А еще вон этому, лохматому, - тыкая лапой в медведя, - велю с тебя шкуру содрать! Он у меня охранником станет!

Тут на поляну с пригорка покатилось множество вилков с капустой:
- чудо! чудо! - орали звери, - он наш ЦАРЬ!

И только лиса надменным голосом скомандовала:
- а, ну! Всем теперь принесть для царя-батюшки всяких кукурузы, кивей да бананов! Ну и мне уж, так, заодно, курочку прихватите...

Чудище, отродясь не слыхавший таких названий чудных - кивя, бананя, кукуруза и хрустевший уже хрен знает каким по счету вилком капусты, вдруг уставился на лису:
- ты меня отравить хочишь? - завизжал он тонким голоском, - ты что эта там тебе принесть велела? отра-а-а-авыыы?
- господи помилуй, монстр-батюшка! Слыхала я что есть такие вкусности, в нашем лесу кои не водятся вовсе!
- а откель про них знаишь тогда? а?! Отвечай!
- так, батюшка ж ты наш, я ж ведь в лес-то наш из зоопарка сбежала! Там вот и слыхала, да и видала!
- ну, тогда ладно! Но если вдруг какой понос прошибёт... раздеру! Так и знай, шалава!
- как скажешь! как скажешь, батюшка!

Прошло время, звери своему монстру тащили всё, что только где могли найти. То, чего он брать отказывался, забирали его прислужники: лиса, ставшая главным советником, и медведь, ставший командиром волчьей стаи, всей назначенной в охрану. Всё, что оказывалось в лесу, отбиралось в пользу чудища и его дружины. Остальному зверью лесному оставалось только-только, чтобы ноги не протянуть.
Так и жили бы звери лесные, кабы в лес не пришёл махонький колючий ёж. И такой этот ёж говорливый да шустрый оказался, что всем зверям долбил, долбил, да и додолбил до того, что звери шушукаться начали:
- может это и не царь?
- может это не монстр?
- может сместим его, братья?

Охранка волчья по лесу носится, хватает кого ни-попадя, через дерево на ветвях преступники болтаются, а ежа того ну никак словить не удаётся.
И тут монстр повелел самим лисе и медведю, главным своим приспешникам, изловить ежа поганого.

И вот лиса хитрость такую выдумала - объявили по лесу, что на центральной поляне, где монстр живёт, никого больше ловить и рвать не станут:
- будет тут у нас на поляне демакратея! - пояснил медведь

На такой зов первым прибежал тот самый вражий сын, ёж. Да как прибёг, так и был пойман стаей волчьей и в клетку посажен.
Захотел монстр-царь поглядеть на своего врага подлого, принесли ему клетку с ежом:
- и такой махонький, такой задохлик и вдруг супротив меня? - завопил монстр, - А, ну, вынай его, падлюгу, я его сам проглочу!

Вынул медведь ежа из клетки, протянул монстру, а том пасть разинул и ...проглотил ёжика.
Вздрогнуло зверьё лесное, увидав смерть любимца, только воздуху для вздоха и плача набрало, как вдруг на поляне раздался ужасный взрыв и на всех собравшихся посыпались вонючие ошмётки монстра.

Открыли звери глаза со страху зажмуренные, отряхнулись и видят на пеньке, где монстр восседал лежит шкурка заячья и баллончик от зажигалки, на который, видать, сел бедный зайка...
В окнах вспыхивали желтым, как будто напитавшиеся за день от солнышка светом, лампочки; на тёмно-синий, со скрывавшейся где-то в самой глубине чернотой, полог ночи выкатилась луна.

- Ба! Погляди-ка, - прошептал, дергая за бабушкин подол, мальчишка, - ангелы тоже молоко топлёное любят!
- Что такое, малыш? Ты где увидал?
- Ну как же, ба! Вон, гляди на небе это же не луна, это как у тебя в горшочке молоко с поджаристыми пенками!
Как говорил Иван Александрович Хлестаков, - "У меня легкость необыкновенная в мыслях".
И я, с откровенной некромностию, отношу к себе этот афоризм :-)
Опубликовано pobasenki 22 сентября 2012
Комментарии